Всегда терновый венец будет лучшим, чем царская корона

В вечерних пастельных сумерках раздавался девичий соловьиный голос. Здесь, в самом центре Парижа, где рядом с выхлопными газами машин «серого планктона» бурлит пьянящий аромат свежеиспеченного пухленького хлеба, шоколадных круассанов и ломких багетов, сидела в дорогом итальянском креслице Жозефина. Ее стройный стан уютно погружался в тишину летней ночи. Когда девушка уловила эти волшебные запахи, на глазах, как и первая звездочка блеснула слеза. Одна. Только одна. Что-то страшное будто проснулось в животе, вызвав терпкую боль. Она вспомнила недалекую юность …
Спокойный взгляд карих глаз безразлично блуждал узкими тихими улочками. Такие темные глаза — настоящий дар. Вот почему всех кареглазых девушек считают удивительно выносливыми и сильными духом — все тяжкие их печали пугливо и неуверенно прячутся за непроглядной тьмой карего взгляда.

И в это время чувства, сдерживаемые слишком долго и крепко, начали выливаться наружу, таинственно наполняя с высоты 4-го этажа город любви вялой тоской и поникшей печалью. «Вы счастливы, холодные звезды», — послышался тонкий, нежный женский голос. Это волшебный монолог одинокой души. Никто не должен был отвечать ему, даже серебристые небесные бусинки, казавшиеся такими далекими и одновременно близкими к переживаниям обычной человеческой души.

Вскоре пение понемногу стих, и теперь Жозефина сидела тихо и обреченно, прекрасная в своей печали, как будто сошла со старого полотна, рисованная акварельными красками в стиле Мунка. Солнце, плавно скользя вниз, за ​​горизонт, из последних сил засветилось ярким и страстным оранжевым сиянием. Лучи безнадежно цеплялось за окружающие вещи, что те могли остановить их прощание с этим прекрасным миром.
Один непослушный лучик легко коснулся книги, что лежала здесь, на кофейном столике у Жозефины. Старый, множество раз перечитанный и так само близок и мил сердцу сборник произведений Леси Украинки — лучший друг Жози, как ее ласково звали друзья, печально затаил в этот момент все слова и чувства пользователя каллиграфическим почерком милой нашей героини. Этот молчаливый сборник, неживая вещь, не раз испытывал соленые слезы, черные от карандаша для глаз, вдыхал запах карамельного кофе и аромат женских духов, смотрел в лицо девушки, с неосторожным интересом наблюдая безостановочные изменения на нем. Только этот томик знал все это и молчал. И только теперь Жозефина почти не замечала его. Как бывало в детстве, маленькая, получила эту книжечку от любимой бабушки, то так с ней носилась, как действительно с подружкой или другом каким-то, что даже родители даже волновались об этом. «Вот мы с тобой навеки вместе будем!» – шептала ему в саду под старой вишней весной девченка. Пока маленькая была, жалко было портить такую ​​хорошую книжечку — все ее держала в руцях, а рисовать что-то или писать — то нет!

Как подрастать стала, связала навеки ее со своей душой. В юном сердце прорастали первые ростки любви, беззаботные, верующие в вечность и счастье беспрепятственное так горячо, что вот-вот разорвали бы это сердце одурманенными цветами радостных надежд. Только сборничек спасал — всем поделится, что в душе тревожило, то и легче, то и ум снова чище становится  и освобождается от дурманящих помыслов. Нашла свои мысли в стихах одной девушки, Лесей звали. Украинкой. Ее-то чувства все-все выписала, все-все на себе переживала вновь и вновь! Иногда лишь , будучи вдохновенной  и возвышенной,  про себя рассказывала, и хотя редко было, но так превосходно и искусно, что дух захватывало.

Частым гостем среди строк любимых был Андрей. Имя это, выведенное особенно красиво и аккуратно, случалось ли не всюду. Сколько связало оно с собой разных эпитетов и метафор, сколько же значений, в одном-единственном словечке!
Встретились однажды они на вечерних танцах. Село, откуда родом Жозефина, раскинулось совсем недалеко от Киева, и хотя теперь в селах люди почти не живут, но это место — живое и живописное, одно из тех, где люди действительно красиво и пышно берегут память о прошлом. Дома все богатые, хозяева приветливые, кое-кто в Киеве живет, а сюда только иногда наведывается, и природа слишком романтическая как для 21 века, а главное, все это — для души. На том и  держится село, как с идеальной картины какой. Каждую субботу народ устраивал танцы, молодежь украшала летний сад по новой моде, учитывая, конечно, на этнический стиль. Густые зеленые деревья светились в прохладе ночи веселыми теплыми огоньками, мягкий газон щекотал нежные девичьи ножки, а удобные креслица и беседки давали обычно приют влюбленным, мило и нежно воркующим, как голуби белогрудые.

Это было у музыкальной системы, которую привез сюда из Киева Денис, сын сельского головы, парень добрый и веселый. Играла быстрая, ритмичная и громкая музыка, разжигая румяных звонкоголосых девушек к безумному танцу. Здесь и не удержалась Жози, самая красивая среди других красавиц, дико разгорелась она внутри, мелькнула быстрыми карими глазами, и как взлетела к танцу, громко смеясь, то так чуть ли не сбила Андрея с ног. Высокий стройный парень, с такими же темными глазами, игриво взглянул на темноволосую девушку и тоже засмеялся.

— Чего так гонишь, дикарка? — насмешливо щуря хитрые глаза, улыбнулся Жози.
— Не нравится — так попробуй останови! А  нет — смирись и сгинь отсюда скорее, — так же гордо и приветливо бросила ему. Так началось их знакомство. В тот вечер были опьянены от восторга друг другом, и у обоих защекотало в груди, вызывая новые для них ощущения.

И с тех пор не было ни одного дня без мыслей об Андрее. Думала о нем утром, просыпаясь в теплой белой постели, разбуженная мягким светом; днем, гуляя тихо по саду и вдыхая аромат душистого лета; а больше всего — ночью, когда тайна ложилась на землю и прятала в себе все живое и неживое. То, чего никто никогда не увидит и не узнает, то, такое же таинственное и мистическое, как чувство, выливалось рекой в ​​море ночи.
Называла его своим цветом, своей жизнью называла, глядя на него с превеликой нежностью. Андрею нравилось это сочетание большого чувства и детскости. Хоть и говорила языком взрослого человека, духовный мир которого развивался неустанно, и, говоря так, не замечала, что краснеет, как лепесток пурпурной розы. И не так, будто боится и стесняется слов своих, но как будто в игру какую-то играет. Скажет серьезно, а глаза, глаза карие так и играют весельем на солнце, словно бусинки блестящие. Она была жива, искренняя бесконечно. За это и любил. Такой нигде больше не встретить. И прекрасно понимал это.

Жози не знала, чем ее покорил. Андрей был обычным себе парнем, небогатым и не бедным, как все другие на первый взгляд. Но когда смотрела на Дениса или еще на кого-то — ничего не чувствовала вообще. А только где вынырнет перед глазами эта до боли знакомая фигура — то в жар бросит, то в холод, и не знает, как ей стать, куда приткнуться или что делать. Имел Андрей и недостатки, только стали они для нее особенностями. Имел в силу какой-то, что тянула ее физически и духовно, каждой клеточкой тела к себе. Особый был, и, будучи ребенком еще, Жози отдавала ему каждую капельку любви своей. Не думала ни о чем, просто привязывала себя ближе к Андрею, строя прочную связь, что  никогда не исчезнет, ​​хотя в огне, хотя во льду. Хорошо, что еще не думала девушка, что изредка святое чувство приносит боль, что существует в мире такая дама Разлука, что может прийти и украсть тихо из сердца и вместе с ним навсегда того, кого сам поил ежедневно собой, кто и был, по сути, твоей половиной. Но разве могла знать? Отдавалась Жозефина, не зная границ и не строя планов, никогда не сомневаясь. Без этого не были ли бы их отношения прекрасными, легкими, неуловимыми, как ветерок, ласкающий щеки, как солнце, что заглядывает сквозь глаза в душу, освещая ее необъятные глубины.

Сидя однажды на берегу реки, покрытом весенней травой, под разлогими широкими деревьями, вдыхали запах цветущей земли, молодого хрупкого цвета, и посмотрел в тишине Андрей на свою собственную розу, что сидела облокотившись доверчиво на него, и любовался задумчивым ее видом, таким завораживающим, таким в молчании красноречивым и сказал:
«- Совсем ты не Женя, ты — настоящая Жозефина.»
С белых плеч скатилась прядь волос, легко, якобы  бабочка вспорхнула. Открылись пухлые губки от удивления, сверкнула на него глазами теми задумчивыми и сразу же повеселела, снова будто игру  начиная:
«- Тогда ты — мой Андре!»

— Жозефина … — слетело быстро и растаяло в парижском воздухе то имя. Сама себе сказала, и уже не знала, кому говорит. Себя не знала. Потеряла что-то тогда, во время прихода величаво-темной, избитой горем госпожи разлука,  да до сих пор не знает, что пропало, и где делось — что она не она, и жизнь — не ее. А пришла  госпожа два года назад к ней, завернутая в драгоценную шаль, в которой держала все ужасы: собственную выгоду, сомнения, соблазн и много страшного. Свела ее с французом, заехал в село случайно, бизнесменом большим, и горячо увлекся прекрасной Софией. Так, теперь она Софией называлась, ведь хоть и понравился он ей, но Жозефиной была только для одного единственного. Больно думать было об этом, и не могла иначе. Ослепила глаза теми ужасами, и видела она богатую, шикарную жизнь в Париже, в дорогой квартире с модными новинками. Однако каждую ночь, вместо простого лицо любимого, густо усыпанного веснушками, вместо его прищуренных глаз, тонких, как волны, изогнутых уст видела бедная голубка те сокровища. Сбросила Разлука легкой рукой терновый венок с ее головы, и медленно надела царскую, сияющую всеми цветами радуги корону. Сама прогнала Андрея от себя, тихо рассказав, что едет невестой другого парня в Париж. Решила все, опять не думая, закрывая глаза, пуская все на самотек. И уже чувствуя на себе все величие положения своего, здесь, в Париже, все чаще возвращалась к тем воспоминаний туманным, сказочным, будто и не были никогда реальными, запыленные теперь где-то в хламе душевных глубин.

Хотела сказать, что счастлива, но не могла. Все у нее здесь есть, хоть лопатой отгребай того «всего», и человек смотрит с восхищением на нее,  на руках носит, боготворит, однако никогда не смотрел на нее так просто и уверенно, как когда-то Андрей. И теперь уже не суждено ему больше взглянуть на нее, на его Жози, хотя бы быстренько и без всякой цели. Даже если придет она к его дому и стоять там целыми днями. Даже если заглядывать в окно ежечасно. Даже если на земле будет искать везде его сама — не найдет. Потому что вернулась душа его туда, откуда когда-то и пришла — на небо. Ибо лежит он где-то среди дикого поля, и покачивается тихо колосья или мак  в его память.  Она, да и огромное количество иных людей, задавались вопросом : «Можно потерять человека дважды?». Теперь знает — можно.

Как узнала об этом, не одну ночь обливала Жози каплями горькими, которые катились из глаз прекрасных, потемневших от той боли еще больше. Родной, любимый — умер. Умерла и Жози. Навек потеряла себя, и только теперь взлетели те глупые очки невиновности и легкомыслия из нее, только теперь, слишком поздно все поняла она. Едва выжила, еле дышала теперь без него, а могла же почувствовать что-то подобное еще тогда! Тогда изменить могла все, имела возможность все наладить. А теперь … Теперь …

Думал любимый о ней когда-то? Вспоминал в одиночестве  хоть разок? Не забывал ее и того в ней, что никто не видел и не увидит, кроме него? Не знала … И поэтому страдала. А вчера позвонил в дверь незнакомый почтальон и принес ей какой-то сверток. Сказал, для мадам Жози.
Что почувствовала в ту минуту? А что могла почувствовать, услышав снова это имя вслух? Едва удержалась на ногах, поблагодарила, расписалась, и скорее вырвала из рук удивленного почтальона посылку. Нетяжелая, маленькая, прямоугольная. Что это? Не решалась разворачивать. Как это повлияет на ее и без того искалеченную жизнь? И тянула и тайна ее к себе, и одновременно отталкивала. Всю ночь пыталась заснуть, но не могла. Крутилась, вздрагивала, вставала и ходила залитой лунным светом квартирой. И решила. Подождать.

 

Именно в тот вечер, перед тем жалким пением, слышался в телефонном разговоре с мужем ее смех. Казалось, счастлива. Та еще актриса! Евгения, Жозефина, София … Множество их жило в ней. Все разные, хотели всегда одного и научились между собой мириться. Вышла в вязаном коричневом платьице, окутанная теплым пледом на шикарный балкон. Его любила по-настоящему здесь, в вымышленном прекрасно-ложном мире. Заварила любмыц кофе и села тихонько на кресельце. Тонкие пальцы держали посылку. Дрожа, облизывая пересохшие губы, открыла-таки его. Это же … Тот сборник! Не успела она и понять что к чему, а глаза уже посылали в мозг негативные волны, вызывающие тихие рыдания. Зачем, зачем так больно сердцу волноваться о потерянном, потерянном где-то в прошлом счастье? Вспомнила в деталях, как забыла давно этот любимый сборничек, этого друга своего, у Андрея. Он держал его в руках? Конечно, держал, и как больно, как больно думать об этом теперь !!! Пережила и перечитала несколько раз, останавливаясь лишь дольше на письме Леси Украинки к своему возлюбленному. «Мой увядший, Сломанный цвет…», — так и звучало в голове, так и шумело в сердце, не исчезая, а наоборот — сильнее бросаясь туда-сюда. О, сколько всего заново почувствовала за это время … Вот только, постойте, что это? Такого не писала она, и вероятно, не могла забыть об этом. Это же … Письмо! От Андрея!

Жозефина, так долго сдерживаемая и гордая, пышная и независимая, теперь как одержимая, нервно и безумно читала слово за словом, вспоминая где-то в себе тот неповторимый голос, что любовно шептал про себя эти строки, когда писал их к ней. Андре любил, любил ее! Грустил, хоть не высказывал этого никак. И не было письмо этот длинным и романтичным, полным чувств и ярких художественных средств, но было написано им. Именно таким, каким и должно было быть.

Он сообщил, что жив. Не мог смириться с тем, что его Жози смогла забыть … Но когда узнал, что ей коварно молгали, что он умер — забыл все, все простил. Хотел лишь вдохнуть в нее жизнь и снова увидеть те карие, таинственно-прекрасные и такие родные глаза…
А солнечные лучи, перед тем как исчезнуть, напоследок блеснул на томике Леси Украинки, зеркале переживаний юной Жозефины. Случайно взглянув на него, девушка почувствовала, как ее душа наполнилась тем многообещающим мудрым светом умирающего заката. Она знала, что делать.

Сбросила решительно тихо в пропасть ту царскую корону, и надела мечтательно терновый венец на каштановые волосы, что когда-то любезно сохранила для нее госпожа Любовь.

© Эта статья опубликована в интернет-журнале "Сетевой". Копирование и публикация статей журнала на сторонних сайтах запрещена!

Другие статьи по темам: , , ,

 

Комментариев пока нет

 

Оставить комментарий